Академику РАН, Герою Социалистического Труда и президенту Государственного исследовательского центра «Курчатовский институт» Евгению Павловичу Велихову 2 февраля исполняется 80-лет. В канун юбилея «Известия» побеседовали с ученым о истории атомной энергетики, мегапроекте ITER и современных дилеммах русской науки.
— Евгений Павлович, когда-то числилось, что жизнь каждого человека определяют три богини судьбы Парки. А кто либо что определило вашу судьбу?
— Это глядя о какой ее полосы говорить. Сначала, естественно, мои предки. Мой отец был инженером-строителем, колесил по Сибири, Уралу, Украине, строил судостроительный завод в Северодвинске, куда я попал в первый раз в 3-х летнем возрасте и с которым потом судьба снова меня свела уже во время эпопеи с Росшельфом, платформой «Приразломная». Я бы упомянул еще книжку Джеймса Джинса «Вселенная вокруг нас», которую я прочел классе в шестом и которая сыграла чрезвычайно огромную роль вообщем в моем интересе к науке, физике. Позже был полуанекдотичный вариант, когда мы с приятелем решили, что отыскали метеор. Еще я прогуливался в физический кружок чрезвычайно мощный в старших классах школы, сделал даже осциллограф своими руками — всё это подспудно сыграло свою роль, естественно. А что касается сознательного выбора — это, наверняка, выбор супруги и места работы. Кстати, это приблизительно в одно время происходило, а в итоге и с Натальей Алексеевной, и в Курчатовском институте прошла вся моя жизнь.
— Какой это был год? И каким был тогда Курчатовский институт?
— Когда я еще обучался на физфаке МГУ в 1956 году, мне и еще нескольким студентам посчастливилось попасть на преддипломную практику в Лабораторию измерительных устройств АН СССР (ЛИПАН) — так тогда именовался Курчатовский институт. Итогом данной практики стала моя работа «Устойчивость вращения воды в магнитном поле», размещенная в 1959 году, и она до этого времени самая цитируемая из моих научных статей. На данный момент описанное там явление именуется магниторотационной неустойчивостью и в общем-то является всепригодным принципом поведения всех объектов Вселенной — от ядра планетки Земля до звездных скоплений. Вообщем это был таковой романтичный, чрезвычайно энтузиастский период в истории нашей науки — казалось, что всё по плечу. Опосля окончания МГУ я попал в аспирантуру в теоретический отдел ЛИПАН к Мише Александровичу Леонтовичу, который занимался термоядерным синтезом. В Курчатовском институте постоянно опирались на глубинные традиции базовой науки, из которой вырастали важные, время от времени в прямом смысле жизненно принципиальные практические результаты — ядерное орудие, ядерная энергетика, медицина, материаловедение, управляемый ядерный синтез. В этом направлении наша страна, Курчатовский институт были первопроходчиками, о чем Курчатов поведал в собственном именитом докладе в Харуэлле, и это была реальная научная сенсация тогда. Вообщем Игорь Васильевич Курчатов, курчатовцы с самого начала атомного проекта дали толчок развитию большого количества новейших научных направлений, под которые образовывали лаборатории, университеты в Дубне, Сарове, Гатчине. Напомню в год 70-летия атомной энергетики, что и это стратегически принципиальное направление вышло из стенок Курчатовского института. К вопросцу о линиях судьбы — в 2010 году в состав сейчас уже Государственного исследовательского центра «Курчатовский институт» вошли Институт физики больших энергий (Протвино), Институт теоретической и экспериментальной физики имени А. И. Алиханова, образованный когда-то как лаборатория № 3, гатчинский Петербургский институт ядерной физики им. Б. П. Константинова.
— Выходит, что вы сходу занялись управляемым термоядерным синтезом — той темой, которая станет одной из самых основных в вашей научной жизни?
— 1-ая научная тема, которую мне поручили, была по неустойчивости плазмы — очень сложной системы, 4-ого состояния вещества, с не до конца понятыми и до этого времени закономерностями. Вот из данной трудности и выросла потом крупная наука. Вообщем отцы-основатели термоядерного синтеза, как понятно, — Игорь Евгеньевич Тамм и Андрей Дмитриевич Сахаров, которые занимались им применительно к бомбе. Есть знаменитая история, как сержант Лаврентьев, служивший тогда на Тихоокеанском флоте, прислал письмо в ЦК, которое переадресовали Сахарову, где он предложил метод электростатического удержания плазмы при чрезвычайно низких давлениях. Это отдало чрезвычайно принципиальный толчок для дальнейших работ по созданию токамака — тороидальной камеры с магнитными катушками.
— Это стало потом основой для интернационального проекта ITER?
— Это вы чрезвычайно обогнали действия. Там с Сахаровым тогда доложили всё Курчатову, а тот, в свою очередь, обратился к письмом к Сталину — в 1951 году. На самом деле это была госпрограмма развития не только лишь термоядерной, да и атомной энергетики. Получили добро, и началась работа. Нужно огласить, что изготовлены были все 1-ые токамаки восхитительным инженером Натаном Явлинским и заместителем Курчатова Игорем Головиным, ну и, естественно, выдающиеся курчатовцы Миша Леонтович и Лев Арцимович — основоположники этого направления. В 1955 году был сотворен 1-ый токамак в Курчатовском институте, в 1968 году удалось достигнуть температуры плазмы в 10 млн градусов, а 3 февраля 1976 года на нашем «Токамаке-10» в первый раз в мире была достигнута температура термоядерного синтеза. Т-10 был рассчитан на 10 лет работы, но проект был так успешный, что он проработал уже практически 40. В 1979 году у нас возникла еще одна неповторимая установка Т-7 — 1-ый сверхпроводящий токамак. И, в конце концов, в 1988 году был запущен сверхпроводящий токамак Т-15 — уже на новеньком передовом сверхпроводнике ниобий-олово.
— Почему же мы тогда не стали строить ITER у нас в стране?
— Опосля наших фурроров началось триумфальное шествие токамаков по всему миру — их начали строить в США, Европе, Стране восходящего солнца, активно развивалась интернациональная кооперация. Так появился Совет по термоядерным исследованиям при МАГАТЭ, в СССР опосля успешного пуска Т-10 удалось пробить постановление ЦК и Совета министров «О развитии исследований в области управляемого термоядерного синтеза». Сделали совместную российско-американскую комиссию, совместную програмку по разработке гибридного варианта термоядерного реактора. Таковой реактор наиболее экономичен исходя из убеждений получения и использования нейтронов и поболее безопасен, потому что его сущность, устройство исключает неконтролируемую цепную реакцию. У американцев чрезвычайно хорошо шли тогда исследования по термояду, средства выделялись надлежащие, намечалось несколько больших проектов в данной области, но они не состоялись. В общем, это долгая история, здесь были замешаны и политические силы, и денежные интересы, америкосы поначалу подписали соглашение, позже вышли из него, позже снова возвратились.
Всем разумеется, что одним из важных причин развития той либо другой технологии постоянно был военный, а в ITER данной составляющей нет, соответственно, таковой мощнейший заказчик, как ВПК тут не заинтересован. В Европе схожая ситуация, но там существует таковая организация-координатор, как Евратом, — во многом благодаря ей международное соглашение о запуске проекта всё же состоялось в 1988 году с ролью Евросоюза, США, Рф и Стране восходящего солнца.
Вообщем азиатские страны еще больше заинтересованы в энергетической составляющей проекта, потому что у их энергопотребление растет колоссальными темпами, а собственных ресурсов остро не хватает. Потому потом Китай, Южная Корея, Индия врубились в проект ITER. Задумайтесь лишь — больше половины населения Земли участвует в проекте! Естественно, роль Рф чрезвычайно значительна — мы вносим 9% стоимости сооружения ITER в виде сверхтехнологичного неповторимого оборудования. Около 30 русских научных и производственных организаций в этом задействовано, и Курчатовский институт координирует нашу деятельность в этом мегапроекте.
— Много слышится критических замечаний, что проект чрезвычайно затянулся, прошли годы, потрачены большие средства, а конца ему не видно.
— Ежели глобально, то проект ITER — это не просто создание новейшей технологии получения энергии, это практически переход к новеньким принципам овладения энергией, действиями, происходящими на нашем Солнце, звездах, где термоядерные реакции протекают при температуре около 20 млн градусов. Происходит слияние ядер изотопов водорода — дейтерия и трития, в итоге чего же выделяется неограниченное количество энергии.
Схожее же мы пытаемся повторить и в проекте ITER. Никогда еще население земли не строило установок такового уровня трудности, с таковым объемом денежных издержек. Это огромная установка высотой около 30 м, весом 23 тыс. т, с объемом плазмы 840 куб. м и температурой горения 150 млн градусов. Такое вообщем тяжело оценивать по каким-то шаблонам. Ведь сначала никто не задумывался о экономических выгодах атомной энергетики, а на данный момент она база современного энергетического развития.
Потребности населения земли в энергетических мощностях будут всё возрастать, и без термоядерной энергетики нам не обойтись, это разумеется. Нельзя забывать и о том, что, участвуя в этом проекте, мы создаем неповторимую технологическую базу, к примеру, по производству сверхпроводников, их испытаниям. Из проекта развились и высокотемпературная сверхпроводимость, бессчетные плазменные технологии, даже плазменный скальпель в современной хирургии родом отсюда, и плазменный ускоритель, и движок для космических аппаратов, и новейшие материалы с принципиально новенькими качествами — долго еще можно перечислять. Очередное принципиальное событие я желал отметить: этот метод получения энергии существенно безопаснее, чем остальные.
— Вы имеете в виду атомную энергетику?
Не только лишь. И ГЭС, и ТЭЦ, даже ветровая энергетика, прямо скажем, не здорово влияют на окружающую среду, а в случае суровой трагедии на большой ГЭС последствия могут быть просто трагическими. Ясно, что атомной энергетике нет кандидатуры в этом столетии, без нее нам просто не преодолеть энергетический кризис. Ее большие плюсы — относительная дешевизна получения энергии, высочайшая концентрированность производства, и в рабочем режиме АЭС не наносит вреда экологии.
Главные трудности, естественно, — это предотвращение аварий и утилизация отработанного горючего. Мы находимся на данный момент в таковой стадии развития, когда нужно пересмотреть базисные идеи ядерной энергетики в принципиальном, системном плане. Сейчас мы планируем развивать новое поколение гибридных ядерных энергетических систем, так именуемую зеленоватую ядерную энергетику. Она быть может реализована на базе концепции внутренне самозащищенных ядерных энергоисточников — жидкосолевых гибридных токамаков, в каких осуществляется самообеспечение топливом и действенное преобразование энергии. Также у нас есть выработки по использованию обыденных и стремительных реакторов малой мощности, которые по собственному устройству обеспечивают для себя пассивную сохранность.
— Опосля Чернобыля одно время казалось, что с атомной энергетикой покончено. Кстати, опосля трагедии на «Фукусиме» такового резко отрицательного резонанса отсутствовало. Почему?
— Во-1-х, трагедия на ЧАЭС стала первой подобного масштаба. Ранее были, естественно, трагедии в ряде государств, самая значимая в 1979 году в США на АЭС «Тримайл-Айленд», когда расплавилось горючее, но сам реактор уцелел, окружающая среда не пострадала фактически. Могу точно огласить, что в большинстве аварий виной был несчастный человечий фактор. Кстати, та же трагедия на «Фукусиме», как ни феноминально, доказала полную надежность фактически реактора АЭС. Ведь сама станция устояла при сильнейшем землетрясении и цунами, а разрушились тепловыделяющие элементы в 2-ух реакторах. Жители страны восходящего солнца решили заглушить реакторы, охлаждая их водой, в итоге эта радиоактивная вода проникла в почву, попала в море, при всем этом целый ряд служащих получили высочайшие дозы. Поразительно просто, как не соблюдались простые нормы сохранности. Но взрыва реактора, как в Чернобыле, там отсутствовало, потому что реактор у их не графитовый, пожара и взрыва просто не быть может.
— Вы ведь воспринимали конкретное роль в ликвидации трагедии на ЧАЭС?
— Да, воспринимал, как и 600 моих коллег-курчатовцев. Тогда наша основная задачка была не отдать попасть горючему реактора в Припять и Днепр. На сто процентов избежать этого не вышло, но всего вышло менее 4% выброса из реактора. Нам удалось локализовать горение без всякой воды, а позже уже пошел процесс остывания. Под реактором мы сделали специальную ловушку для горючего, чтоб, ежели оно расплавится, не ушло в почву. А на данный момент такие ловушки есть во всех современных АЭС. Много было сломано копий, кто виноват. Мое убеждение — снова человечий фактор, было нарушено множество существовавших уже тогда правил сохранности. Опосля данной трагедии у нас в стране все принципы работы атомной индустрии были серьезно пересмотрены, ужесточены требования к работе технических систем на АЭС, персонала. Уровень сохранности на АЭС на данный момент очень высок. Это подтверждается опытом их безаварийной эксплуатации и на забугорных станциях, в стройке которых «Росатом» воспринимает самое активное роль.
А вот по поводу резонанса вокруг трагедии на ЧАЭС, о котором вы спросили. Здесь важным был и политический фактор. В определенном роде трагедия стала еще одним звеном в цепочке событий, приведших к распаду Русского Союза, и ее, так огласить, умело распиарили в собственном роде. Просто истерия началась, писали о типо тыщах погибших, выжженной земле, отравленной воде. Всё это, естественно, сыграло свою отрицательную роль, развитие атомной энергетики на долгие и длительные годы затормозилось. Это касается и науки, и технологий, и кадров — всё это мы до этого времени чувствуем. Кстати, еще о сопоставлении ЧАЭС и «Фукусимы». Невзирая на все издержки русской системы с ее закрытостью, мы самым активным образом завлекали иностранных профессионалов, управляющих МАГАТЭ привезли на станцию, они получили всю информацию и уже через пару месяцев опосля трагедии подготовили развернутый доклад. А ведь на «Фукусиме» такового не происходит, они иностранных профессионалов, русских в том числе, туда не подпускают — это упрек в адресок управляющей компании, менеджеров-бюрократов, так огласить. Таковая закрытость не может не тревожить.
— Евгений Павлович, вы 10 лет был президентом нефтегазовой компании «Росшельф». Как это соединено с вашей наукой?
— Как я говорил в самом начале нашей беседы, у меня особенное отношение к «Севмашу», на стройку которого я в первый раз попал в 3-х летнем возрасте. А ежели серьезно, уже в 1980-х стало естественным, что шельфы Карского, Баренцева морей имеют большие запасы углеводородов. Появилась мысль силами подводного атомного машиностроения начать их освоение, и «Севмаш» как никакое другое предприятие не подступал лучше на роль первопроходчика в этих работах.
Наши идеи отыскали поддержку на самых верхах, но пока шли подготовительные обсуждения, упал Русский Альянс, наступили сложнейшие для страны и науки годы. Само существование «Севмаша» оказалось под опасностью, заказов у этого гиганта просто отсутствовало, начались сокращения, зарплату не выплачивали. Приснопамятный Егор Гайдар предлагал в рамках конверсии сделать выпуск ложек на «Севмаше»! Вспоминать не охото те времена. Необходимы были суровые инвестиции, а их могли отдать лишь приносящие доход отрасли, компании, которых на тот момент у нас было раз-два и обчелся. Я предложил идею диверсификации — при сохранении оборонного заказа сделать новейшую энергетическую индустрия. Моими союзниками стали гендиректор «Севмаша» Давид Пашаев, президент «Газпрома» Рем Вяхирев, Виктор Степанович Черномырдин нас активно поддержал. Не буду вдаваться в подробности всей подковерной борьбы, но в итоге вышло распоряжение правительства о разработке новейшей компании «Росшельф», куда вошли «Газпром», остальные нефтегазовые компании и главные компании атомного подводного кораблестроения во главе с «Севмашем».
Научный вклад Курчатовского института был, естественно, значимым. Скажу честно, во многом конкретно благодаря этому проекту Курчатовскому институту удалось пережить лихие 1990-е без огромных утрат, он нас здорово поддержал на плаву. Но основное, что этот проект не отдал погибнуть целой отрасли, ведь потребовалась масса рабочих рук, голов, появились новейшие технологии, производства целые — и всё это на русские средства, усилиями российских профессионалов. Долгая была дорога и тяжелая, но результат налицо: морская нефтяная ледостойкая платформа «Приразломная» уже удачно ведет добычу нефти на русском арктическом шельфе. Платформа гравитационная, ее вес — около полумиллиона тонн. Это неповторимое технологическое сооружение, устойчивое против ледовых полей, с нее можно ежегодно создавать бурение скважин, добычу, хранение, отгрузку нефти на танкеры — и всё это с полным автономным энергообеспечением и наибольшей сохранностью нефтедобычи. Так что это предмет моей особенной гордости.
— И всё это было бы нереально без информационных технологий, у истоков развития которых в нашей стране вы стояли?
— Вообще-то в СССР средства информатизации, микроэлектронная индустрия были в конце 1970-х годов развиты чрезвычайно хорошо, так что у истоков я совсем не стоял. Кстати, еще в 1955 году в Институте атомной энергии была введена в действие и в течение 7 лет удачно эксплуатировалась, я думаю, одна из первых ЭВМ тогда — ЦЭМ-1.Так что начинали мы развитие информационных технологий вровень с остальным миром. Другое дело, что замыкалось это всё, как и почти все остальные заслуги нашей науки, на ВПК, что в значимой мере не давало развиваться нормально нашей экономике, индустрии.
Существовали массивные компании в данной области, отдельные университеты удачно развивали информатику, микроэлектронику, но отсутствовало основной полосы, ценности отсутствовали определены, не был координатор. Я считал, что под это направление нужно создавать отделение в АН СССР, которая в то время, непременно, определяла всю научную жизнь страны. Эта моя мысль в академии поддержки не отыскала, быстрее напротив, Госплан тоже противился, тогдашний премьер Николай Александрович Тихонов возражал. Тем более в 1984 году отделение все таки было сотворено, решающую поддержку оказал, естественно, Анатолий Петрович Александров, в то время директор Курчатовского института и президент АН СССР. Началась чрезвычайно увлекательная работа, в том числе по массовому внедрению компов на предприятиях, в университетах, школах, организации собственного производства. Из Курчатовского института тогда развился Руинтернет, у нас до этого времени работает один из первых в стране дата-центров. На данный момент, кстати, в состав Курчатовского НБИКС-центра заходит Центр обработки данных и суперкомпьютерный комплекс. Но тогда, в 1980-е годы мы опоздали, наше отставание в данной области мы преодолеть не смогли. Русская система организации индустрии оказалась неадекватна новенькому времени.
— Вы упомянули о противодействии тогда еще АН СССР созданию новейшего отделения. Как складывались ваши дела далее и что вы думаете по поводу настолько обсуждаемой реформы РАН?
— По-разному складывались дела. Внутриакадемическая жизнь постоянно была чрезвычайно сложный. Жалко, писателя масштаба Булгакова на данный момент нет, а то мог бы написать о этом новейший «Театральный роман», точнее, академический. Непременно, академия в русское время была интеллектуальным центром страны, роль ее была чрезвычайно велика и успехи значительны. Люди были калоритные, активные, переживающие за дело. Могу огласить, что в годы застоя, как их сейчас именуют, его-то в АН СССР не наблюдалось. Застой там расцвел буйным цветом как раз в 1990-е.
Может быть, на первых порах это было и верно — хоть какая-то стабильность в том хаосе, который у нас творился. Но с начала 2000-х жизнь в стране уже изменялась кардинально, а Русская академия (РАН) продолжала двигаться по инерции. Точнее, определенная ее часть полностью хорошо встроилась в новейшие рыночные механизмы. А вот остальная академия, ее большой механизм, заржавевал и ветшал, фактически наука уже не достаточно кого интересовала. На все пробы начала каких-либо реформ, критику извне, от такого же Министерства науки, еще в конце 1990-х, поднималось яростное противодействие, основной мотив которого был — замахнулись на святое. Хотя были настоящие шансы, люди, которые могли бы поменять ситуацию — не дали… Что ж, по-человечески этот ужас перемен понятен, помните, как у Горьковатого: «мне тут прекрасно… тепло и сыро». Благодаря тому, что через выборы в члены-корреспонденты и академики РАН «породнилась» со почти всеми муниципальными и бизнес-деятелями, все атаки удавалось отбить. О этом много писали, и я говорил много о архаичности структуры РАН, ее отрыве от фактически науки. Потому, естественно, дела с определенной частью академического общества у меня непростые.
— Прошлой в весеннюю пору «Известия» брали у вас интервью по поводу вашей инициативы о отмене двухступенчатости членства в РАН. Хотя ее поддержали почти все члены академии, у большинства эта мысль поддержки не отыскала. Что сейчас?
— Я этот вопросец о абсолютной бессмысленности двухступенчатой системы дискуссировал уже лет 30 назад, но напрасно сотрясал воздух тогда и, и на данный момент. Осознаете, академические выборы — чрезвычайно удачный инструмент манипулирования людьми, целыми институтами, отделениями. Промежуточное звено в виде членкорства тут чрезвычайно кстати — больше простора для маневра, кстати, полная аналогия с кандидатским стажем в КПСС, системой кандидатов и медиков наук. Некие ученые просто гробили так свою научную, а время от времени не лишь жизнь в погоне за этими фетишными целями. С учетом реформирования РАН, в конце концов избранного новейшего президента, можно было от такового рудимента, как двухступенчатость, избавиться, подключить к управлению академической наукой наиболее юных и активных членов-корреспондентов — кстати, этот пункт был в начальном варианте законодательства о РАН, но он противоречил интересам определенной части академического общества. А лично для меня моя инициатива закончилась непереизбранием в новейший президиум РАН — тайным голосованием, естественно.
— Что вы ожидаете от реформы РАН?
— Жду работы, научной, а не показной, результатов, отчета, в конце концов, за свою деятельность и вложенные государством средства — всего того, чего же отсутствовало в РАН крайние 20 лет. И на данный момент, в связи с реформой РАН, возник настоящий шанс начать это делать. 1-ое и основное, как мне кажется, — это формирование исследовательских центров, нацеленных на решение междисциплинарных, конвергентных научных заморочек. И сделать это можно лишь методом объединения соответственных академических институтов. То, что этот процесс уже пошел, я вижу на примере нашего Отделения нанотехнологий и информационных технологий (ОНИТ), большая часть объединяющихся институтов, их директоров конкретно отсюда. И наше ОНИТ с самого начала формировалось конкретно в таком новеньком междисциплинарном тренде, как на данный момент стильно говорить. В нем слились ученые из, казалось бы, дальних друг от друга областей: физики самых различных специальностей, арифметики, спецы в области информационных технологий и микроэлеткроники, химики, биологи и др. Потому не будет преувеличением огласить, что наше отделение сейчас — это типичная точка роста для междисциплинарной науки , базы технологического уклада самого наиблежайшего грядущего.
— Подобные же процессы сейчас идут в науке Курчатовского института?
— Понимаете, почти все физики в определенный период собственной жизни приходят к философии. Это закономерно, ведь вышли эти две области познания мира вокруг нас из 1-го корня. Вот и физический, ядерный Курчатовский центр на данный момент находится на новеньком, в чем либо философском шаге собственной научной жизни, и связан он с конвергентными НБИКС-технологиями — это нано, био, информационные, когнитивные, и социогуманитарный блок не так давно к ним присоединился. Фактически информационными технологиями мы увлечены издавна. Нанотехнологии тоже имеют у нас давнюю историю — мы делали новейшие материалы на их базе и для реакторов, и в термоядерных исследованиях активно применяли. Нанотехнологии уже приметно изменили техно базу, сами принципы производства, научный инструментарий. Но на новейший уровень развития в данной области мы вышли с приходом в Курчатовский институт Миши Ковальчука, который стал главным идеологом, инициатором сотворения нашего НБИКС-центра.
— Почему же вы решили начать развивать нанотехнологии, а уж тем паче и НБИКС в ядерном центре, какая связь?
— В 1990-е Курчатовский институт, как и вся наша наука, был обязан практически выживать. И мы пережили это время не без утрат, хотя, может, не таковых непоправимых, как в остальных институтах и даже целых отраслях нашей индустрии, науки. Нам, как я говорил уже, и проект с Росшельфом посодействовал, и работы по реабилитации загрязненных территорий, но с учетом ожесточенного кризиса в атомной индустрии опосля трагедии на ЧАЭС, наша обычная деятельность в атомной энергетике безизбежно сбавляла обороты.
Нужна была новенькая мысль, направление. У нас еще с 1980-х тянулась история с постройкой синхротрона, дело шло медлительно, по объективным причинам в том числе. У нас в стране схожей мегаустановки отсутствовало, как, фактически, нет и на данный момент, не считая Курчатовского синхротрона. Вот в данной синхротронной истории Миша Валентинович Ковальчук показал себя с чрезвычайно неплохой стороны, сначала как ученый и как организатор. Фактически, знал я его издавна как профессионального физика-рентгенщика, еще с начала 1980-х, когда сделанная им лаборатория в Институте кристаллографии АН СССР активно включилась в програмку развития микроэлектроники. Конкретно потому я попросил его возглавить Курчатовский синхротронный центр в 1998 году, и он довел его до разума, запустил целый ряд новейших экспериментальных станций.
Стало ясно, что это перспективное направление, востребованное во почти всех областях. А далее он начал подтягивать био кусочек, развивать это направление, которое, кстати говоря, когда-то в Курчатовском институте было достаточно мощным, изучалось действие радиации на био объекты. Вот так складывалось поначалу нано, к ним позже био. Информационные наши способности мы существенно модернизировали, усилили. Наш суперкомпьютерный центр загружен работой и для ЦЕРНа, «Росатома» и для внутренних потребностей нашего атомного блока, био отдела. Но, как понятно, самый совершенный комп постоянно с нами — это наш мозг. Другое дело, как отлично мы его используем. Исследование мозга сродни устройству Вселенной, и мне это направление очень любопытно сейчас. Так что когнитивное направление развивается у нас в институте на данный момент тоже активно. У нас чрезвычайно хорошая исследовательская база для этого — МРТ, ПЭТ, нейрофизиологическое подразделение мощное. И меня чрезвычайно веселит, что Курчатовский институт получил новейший импульс развития, новейшие идеи, оборудование, молодежь. Ведь мы сделали на базе Курчатника целый НБИК-факультет в Столичном физико-техническом институте (МФТИ).
При всем этом мы продолжаем, естественно, и те направления, за которые мы постоянно отвечали, где являемся научными руководителями, где у нас сильнейшие научные школы: атомную и термоядерную энергетику — дело моей жизни. Я убежден, что конкретно в НБИК-конвергенции нас, весь мир ожидает принципиальный прорыв — и в переходе к новейшей энергетике, и, ежели желаете, к новенькому человеку. Для этого, правда, население земли обязано подняться на новейший уровень дела к себе, к миру, меру ответственности понять. Вот видите, снова философия выходит.